Блог Тильды

Видео с творческой встречи "Два оркестра", г. Конаково (Тверская обл.), 18 марта 2012 года
Оркестр народных инструментов Хоровой школы мальчиков и юношей Дубна, дирижер Волкова Л.Ф.

"Гармонист играет твист" Е.Дербенко, баян - Михаил Белков


Полька "Первоклассница" Е.Дербенко, домра - Камышников Денис

По счастью, поводов для этого много...
Творческий вечер Галины Дементьевой! 

20 января 2012, концертный зал ДМШ (Дубна)
 


Травушка-муравушка Александра Цыганкова


Коробейники


"Ария" Бибергана, фортепиано - Алиса Ковзалова

Если ты говоришь: "Я играю на домре", а тебе отвечают: "Я так и подумал", это можно смело засчитывать за комплимент?

Тильды - это тряпичные куклы (не только девушки), дизайн которых придумала норвежка Тоне Финангер. 
Тильда
элегантная,
смешная,
наивная,
женственная,
немного эксцентричная.
И еще она играет на домре.

Если вам хочется новой интересной, а главное красивой музыки...

Здесь можно послушать новый альбом "ЮЛА", презентация которого состоялась в октябре.
А здесь почитать всякие интересности о моей любимой и объективно одной из самых необычных групп.


Видео с презентации, песня "Мимо":

Декабрь 2011

"Уэверли, или Шестьдесят лет назад" Вальтер Скотт
"Поэзия Ирландии" сост. Кружкова, Михайловой, Саруханян
"Гордость и предубеждение" Джейн Остин

Ноябрь 2011 

"Moominvalley in November" Tove Jansson
"Английское в английском искусстве" Н.Певзнер
"Inside Out: A Personal History of Pink Floyd" Nick Mason

Октябрь 2011

"One Flew Over the Cuckoo`s Nest" Ken Kesey
"Unseen Academicals" Terry Pratchett

Сентябрь 2011

"Night Watch" Terry Pratchett
"Становление струнно-щипковых народных инструментов в России" Имханицкий М.И.
"На Западном фронте без перемен" Э.М. Ремарк
"The Catcher in the Rye" J.D. Salinger
"Glück kommt selten allein" Eckart von Hirschhausen
"Время жить и время умирать" Э.М. Ремарк

Август 2011

"Художественная литература как социальное явление (философские проблемы филологии)" Песоцкий В.А.
"Carpe Jugulum" Terry Pratchett
"На Соловецких островах" Скопин В.В. 
"Пейзаж, нарисованный чаем" Милорад Павич
"Лето Господне" Иван Шмелев

Скажи мне еще раз , что любишь меня

Винсент Лоуренс
1975
“Tell me once again you love me”
Vincent Lawrence
Перевод с английского Тильды Франк


В тот самый вечер Хеннесси размышлял о мысе, далеком и одиноком клочке земли, его штанины были заправлены в носки, мысли запутаны и устремлены вперед, к прошлому. Или настоящему. Или будущему. Потому что для Хеннесси они были совершенно одинаковы, и он никогда не мог отличить одно от другого. И когда сеять, когда пожинать плоды, или когда сказать «Стоп!», или когда можно валяться на свежескошенной травке. Иногда он заглядывал внутрь себя и со смесью отвращения и удивления обнаруживал, насколько все в его жизни узко: наивные маленькие утешения, начинания и промедления, улыбки, легкие слезы, и то, как он без возражений принимал длинные и высокие заборы, нагроможденные у него в голове.
А иногда – даже довольно часто – он протягивал руку к постоянно ускользающему лучику света, за которым, может быть, скрывались ясные и простые ответы, который сообщили бы его жизни целостность. Он чувствовал, что от всего устал, и уже не плакал, а просто тяжело вздыхал.
Смотрите, вот он стоит у окна классной комнаты и пристально вглядывается в низкое сентябрьское небо и облака, спешащие куда-то друг за другом. Снаружи, на улице, люди с грустными глазами, замерзшие, ушедшие в себя, в развевающихся на ветру пальто и со слезящимися глазами, торопятся, обгоняют друг друга и даже не останавливаются, чтобы поздороваться.
И Хеннесси разыгрывает в своем воображении драму. Он представляет, что у него на лбу горят неоновые буквы, складывающиеся в слово «грешник», привлекая внимание и внося какое-то разнообразие в их серые жизни. Как будто Богу есть до этого дело.
Он поворачивается и смотрит на ряды маленьких непослушных мальчиков. Джимми Аддамс, опять уснул, чуть склонившись на бок и опустив голову на грудь, он все еще держит карандаш в руке и тихонько улыбается каким-то своим мальчишеским фантазиям и мечтам, далеким от школы и пыльных книг. И никто не говорит ему: «Стой. Вернись. Застегни как следует пальто и завяжи шнурки». И ты оставляешь его в покое, потому что часы над дверью показывают без пяти четыре, дневной свет постепенно тускнеет, ветер все стучится в окна, будто предупреждает о том, как ты удивишься, когда выйдешь на улицу, и тебя продует насквозь, и как ты вспомнишь с тоской о теплом пальто, которое ты отдал в залог М. Дж. Спиду, чтобы иметь возможность отвести мисс Молли Черч взглянуть, как О`Тулл из Коннемары поджидает Годо, который так и не пришел. Только взгляни на этих мальчишек, как они копошатся и шуршат в ожидании перемены, долгожданной свободы от вездесущих замечаний, смертельно скучных уроков, скучных и неинтересных, которые старательно поглощаются и складируются в голове, как тела в морге. Зачем? О, для того, чтобы они могли превзойти своих учителей, своих родителей, братьев и сестер, и присоединиться к армии безликих людей без тени воображения, людей, которые не станут задумываться о том, цветут ли розы в темноте. Это так грустно.
И Хеннесси меряет шагами комнату. Он ждет, когда его отпустят, потому что и он является узником системы, которая утверждает, что не существует конца (так же, как не было начала), а есть только продолжение. Каждое лицо и каждое бьющееся сердце – кольца хрупкой цепи, которая образует структуру порядка и правил приличия, и приглушенных инстинктов, мыслей и чувств, структуру, которая лепит красивых аккуратных мужчин и женщин. Они с распростертыми объятиями встречают старые традиции, и их непрерывно несет по течению тихой реки посредственности и серости. Ибо ты знаешь, что ты прав, а все остальные нет. Но страшно одиноко сидеть, уставившись в стену, - и видеть ее, когда ты мог бы бросить все, сдаться, кивнуть и улыбнуться, пожать руку, удержать ее и произнести: «Скажи мне еще раз, что любишь меня. Только еще один раз».
Но время…оно никогда не останавливается. Вот просыпается Джимми Аддамс, и, будто он стал причиной этого, начинает звенеть звонок. Обязательная протараторенная молитва – и мальчишки высыпают на улицу, как нотные знаки на листок, а Хеннесси медленно идет по коридору в учительскую, в компанию Мартина Сэвиджа, маленького человека, с неуемной энергией, какая обычно свойственна маленьким людям. В учительскую, где он сидит и насвистывает что-то, окруженный кипами стареющих тетрадей, непроверенных упражнений, цветных брошюр, заплесневелых листков с полузабытыми правилами и остатками обеда.
- Пощады не будет. Блаженны сильные, ибо они наследуют землю.
- Когда придет мое время, я хочу, чтобы меня забрали в пылающей колеснице. Два хорошеньких ангела поддерживали бы меня. А третий шептал мне на ухо, что я получу то, чего заслуживаю.
- Не будет упреков. Все лишится смысла и никто не будет спасен. Мы даже не встретимся там. Мы пойдем по одиночке, и горе тем, кто придет с севера Лиффи.
- А пойдемте танцевать?
 Вот они выходят, ссутулившись, совсем рядом, идут по коридору, мимо испачканных грязью футболистов, которые переминаются с ноги на ногу, словно припозднившиеся мужья. Затем, старательно отведя взгляд, мимо кабинета директора, человека, несомненно, исполненного самых благих намерений. Стеклянные двери главного входа закрываются за ними с тихим вздохом. До свидания.
Когда он обводит взглядом хмурое лицо небес, по которому стремительно носятся ласточки, пропадая и появляясь над крышами, выделяющимися на закатном небе, и идет быстрым шагом по набережной в компании этого маленького человечка из Голуэя, Хеннесси ощущает, что к нему возвращается полузабытое волнение, чувство, чуть напоминающее восторг, будто все молекулы его тела и души сливаются в единое целое. Это из-за того, что сегодня вечером (впрочем, как и каждый день) тебя ждет мисс Молли Черч, в укромном и теплом местечке на Графтон Стрит. Эта яркая, живая девушка с волосами цвета осени. Ее лицо, как и вся ее внешность, заставляет все сердца, знакомые с ней, трепетать, потому что она – действительно великолепное создание, и ты иногда любишь ее. Проезжая в большом зеленом автобусе по Булл Уолл, ты мечтаешь о жарких длинных летних днях и о маленьком городке Уэксфорд, где ты ее встретил. Мечтаешь об узеньких улочках, по которым она гуляла, когда ты еще не был с ней знаком. И ты даже завидовал им всем за то, что они знали ее формы и грацию, ее серебристый смех, похожий на сверкающее вино в хрустальном бокале. Теперь автобус движется по Фейрвью, мимо холодного и пустого парка и неприятного запаха реки, разносимого ветром. И ты вспоминаешь серебряное буковое дерево, осиновые листья, которые дрожат, потому что сам Иисус приказал им, россыпи цветов на лугах, изумрудную траву, на которой вы лежали, позволяя бесконечному дню клониться к вечеру, и убаюкивающий звон колокольчиков в нежном благоухающем воздухе, который задавал ритм твоим рукам, когда они гладили ее лицо. Но она не позволила тебе поцеловать ее, а потом плакала, потому что ты не стал настаивать. Когда автобус подъезжает к Файв Лэмпс и устремляется вдоль Норт Странд, ты чувствуешь, как в твоем сердце медленно понимается беспокойство, но все же ты спускаешься по Доусон Стрит и, когда он зовет тебя, покорно тащишься за Сэвиджем, пока вы оба не скрываетесь в подземных чертогах общественного бара Суонсон. Хочется пить.
Взгляните, вот Г.Б. Тофт, дублинский поэт, высокий и худой, с волосами, словно пух чертополоха, и целой обоймой тяжеловесных клише, без малейших усилий падающих из его влажного рта. В приглушенном свете мерцают стаканы и бутылки, и старые коричневые полированные стулья и столы наполняют теплом спокойный и уютный зал. Хеннесси улыбается, кивает и заказывает старому бармену пару пенных кружек местного темного эля, пока уважаемый пьяный поэт свивает себе ореол из слов, рассказывая о коричневых коленях, покрытых юрским песком, и о том, как когда-то возводились и рушились башни в Самарканде. И вот эта хорошенькая девушка рядом с тобой склоняет свою блестящую головку и поднимает белую руку с длинными тонкими пальцами, чтобы сделать глоток «Драмбьюи», о, как грациозно, без малейшего напряжения и очень искусно.
- Простите, не могли бы вы?..
- Не могла бы я что?
- Не могли бы вы секунду не двигаться?
- Если это абсолютно необходимо.
- Уверяю вас, это так.
- Вы художник?
- Нет, я Хеннесси, и делаю вид, что ничем не занимаюсь.
- Правда?
- Правда.
- А на самом деле вы?..
- На самом деле я боюсь.
- Боитесь? Боитесь чего?
- Вас. Себя. Всего. Вы разве не знаете меня?
- Нет. Кто вы?
- Голос, который говорит вам об избавлении, о бескрайнем пространстве и медленном, незаметном – или заметном, как вам больше нравится – движении к абсолютной тишине, которую нельзя слышать, но можно чувствовать струнами сердца, и по всему вашему существу пробегает дрожь. Вчера – или это было сегодня? – я обедал с Мэри Табмен…
- Мэри Табмен?
- Хорошая, честная женщина. Живет в начале нашей улицы.
- Не думаю, что я о ней слышала.
- Как, вероятно, и она о вас?
- Возможно.
- Либо может быть.
И Хеннесси с улыбкой оглядывает бар, лица с бессмысленными выражениями, долговязого поэта, который все швыряет своими разноцветными воздушными рифмами в стены. Рифмы отскакивают и янтарными шариками разлетаются в пестрые бутылки и стаканы. О, Хеннесси, как ты любишь этих людей и это место; как ты радуешься за них с высоты своей учености и как хочешь быть похожим на них, быть таким же богоподобным и таким же культурным, и пусть ничто из этого скучного мира никогда, никогда не коснется тебя, и чтобы рядом с тобой был кто-нибудь. Твой двойник. Тот, кем ты сам всегда мечтал быть. Воплощение самых смелых твоих фантазий. Глупец! Когда Хеннесси хватает тонкую белую руку, которая ласкала его в том самом месте, то обнаруживает к своему стыду и досаде, что это новый партнер поэта, шестнадцатилетний мальчик, похожий на увядший лист салата, с волосами цвета заварного крема и кривой улыбкой на грустном лице.
Ты вздыхаешь и поднимаешься над морем шепота и шорохов, чтобы несколько изменить сложившееся положение вещей, чтобы наконец сказать Тофту, что он обманщик и говорит синкопированную чушь. Ты оскорбил этих истинных богов Олимпа своим невежеством. Ты недостоин их.
Но ты еще пострадаешь за свою опрометчивость. Смотри, взъерошенный поэт закатывает глаза, потом рукава и одним метким движением швыряет уже не свои рифмы, а самого Хеннесси вниз по лестнице, на ледяной бетонный пол. На Доусон Стрит. В ночь. Sic gloria transit… Да, именно так.
Заплачешь ли ты теперь, когда тебе негде приклонить голову, когда, поднимая глаза, ты не видишь неба, а лишь странное созвездие, приказывающее тебе: «Побойся Гнева Божьего»? Конечно, нет. Это не время для слез, не время для грусти и черного отчаяния, ибо ночь полна новых возможностей и еле различимых теней других мечтателей, дураков и бедолаг, которых гонят куда-то грезы, бередящие их тоскующие души. Ты знаешь кое-что и считаешь это правдой: традиция – великая вещь, и когда она порождает однообразие, то не остается места ничему, кроме логики, связующей все в единое стройное целое. Но ты знаешь и другую вещь и тоже считаешь ее правдой: звезды, которые сияют в глазах мисс Молли Черч, дальше от тебя, чем ближайшее из светил, что горит сейчас на небосклоне. И ты очередной раз вспоминаешь причудливую игру света и тени, тепло ее тела, дразнящего своей симметрией; как оно благословляет каждый взгляд, останавливающийся на нем, но избегает прикосновений, улыбается ямочками на щеках и хранит свои тайны от твоих грубых рук. Хотя они, руки, лишь хотят сказать ей, как сильно ты ее любишь. Ее тело и ее ум, но особенно ее тело, потому что ее ум не скрывает никаких тайн, он исполнен солнечного света, счастья и смеха и не допускает иного. Но навсегда ли?
Смотрите, как Хеннесси собирает осколки своих мыслей и один за другим аккуратно прислоняет их к стене кофейного магазина Солтби. Ему хотелось бы стать невидимым, бесплотным духом и скитаться по земле, наблюдать без сострадания чувства людей, заглядывать в самые темные и глубокие колодцы души и страстно желать понимания, которого ужасно не хватает. В темноте ночи мимо тебя проходят люди, и они даже не догадываются о том, какая тоска затаилась в твоей душе. И не хотят знать о ней. Как дотянуться до них? Прорваться сквозь маску спокойствия, чтобы они поняли, что тебе не все равно? Но действительно ли это так? Ах, Хеннесси, не все ли тебе равно? И вдруг ты вспоминаешь одно яркое видение. Внезапно нахлынула огромная волна, наводняя твой мир призраками и глубоким, темным беззвучным смехом. Это были тени тех, кто уже ушел, и тех, кто, несомненно, еще придет. Они стучались в маленькую дверку в твоем черепе, и ты впускал их, чтобы отдохнуть вместе с ними. В лучах кроваво-красного заходящего солнца ты узрел скалу, и на твоих глазах она рассыпалась в прах. И твердые, непоколебимые очертания зданий огромных городов таяли и превращались в пыль. И посреди всего этого ада ребенок протянул к себе свой пухленький кулачок, плача и требуя защиты посреди этой растворяющейся вселенной, и ты один, как дурак, протянул ему руку. Потому что ты знаешь, что не существует основополагающего принципа для общения, нет исходной точки для того, чтобы понять своего ближнего. Кажется, это греки взяли и заковали волю в кандалы рассудка, и в результате основали традицию правил поведения, определили каждый жест, а от новых поколений требуется лишь совершенствовать и полировать их до того момента, пока все не станет прозрачно-знакомо, и что-то, что всегда было простым, становится абсурдным. А «любовь» все же такое маленькое слово.
И Хеннесси качает головой, оказавшись в западне бесконечных улочек Дублина, а над ним небо сообщает о том, что ночь еще не далеко продвинулась. Возможно, совсем скоро пробьет двенадцать, и вдруг, действительно, сначала звонят колокола Крайсчерч, потом Сэнт Патрик, и звуки радостно раскатываются по древнему городу, возвещая о том, что время в очередной раз одержало победу. И вот пабы изрыгают своих посетителей, молодых и не очень, поклонников алкоголя, которые тут же сбиваются в оживленные группы, боясь потерять шумное ощущение дружбы, навеянное алкогольным туманом, джином «Корк» и виски «Пэдди», залитыми пенными пинтами крепкого «Гиннес». Хеннесси открывает дверь и всматривается в темноту, пропуская мимо бесконечные коричневые бумажные пакеты, крепко зажатые под мышками. Он жадно выискивает среди гуляк лицо Мартина Сэвиджа или любую другую физиономию, способную проявить частичку дружелюбия и тем самым избавить его от тяжести вины.
- Добрый вечер, брат!
- Иисус Христос!
- Нет, брат, ты ошибся. Но я несу его послание.
- Без дураков?
- Побойся гнева Божьего.
- Это я уже слышал.
- Эти слова требуют повторения. Безбожники должны быть наказаны.
- Продолжай.
- О небеса, дайте мне уши, и я буду говорить; и пусть сама земля внемлет моим словам.
- Я сгораю от любопытства.
- Пусть мое учение падет, как благодатный дождь, моя речь капает, чистая, как роса, как легкий ливень на нежную травку.
- Аллилуйя.
- Ибо я говорю во славу Божию. Неизмеримо величие Божие!
- Ты никогда его не терял.
- Стрелы мои насытятся кровью, а меч мой поглотит плоть и кровь убитых и пленных, наших длинноволосых врагов.
- Погоди секунду. Понимаешь…
- Бог не может ждать, брат. Враг везде. Это он, высокий темноволосый мужчина, что крадется по пустынным закоулкам; он коварен, словно пятно на простыне, как рука, что пишет на стенах в уборной; он настигает свою жертву стремительно и бесшумно, словно туман, который опускается на горные вершины. Он соблазняет своими сладострастными речами, развращает грязными делами, и юные девы ощущают росу меж своих нежных бедер…
- Прекрати, Генри, я начинаю возбуждаться.
- Расслабься, брат. Очистись от грехов сегодня ночью, раскайся. И, проснувшись завтра, ты почувствуешь, как легко у тебя на душе. Стань мудрее!
- Ну пойдем, пойдем…
И они идут дальше, Генри Фармер, худой и высокий, профессиональный бродяга импрессионистического вида, который, словно ангел мщения, стоит у входа в отель «Шеллборн» и до такой степени запугивает робких постояльцев, что те дают ему милостыню или даже что-нибудь из старой одежды. И вот они вдвоем бросают вызов ночи и промозглому ветру Бэггот Стрит, Фармер и Хеннесси, Хеннесси и Фармер, поводырь и ведомый, а между тем огромный город убаюкивает их песнью порочности, и похоти, и смеха, и призывает их оставить все ценности, которые вовсе не так глубоко коренятся в людях и явно недостаточно ревностно оберегаются католицизмом праведных католиков, твердыми и честными ирландцами и тысячами будущих матерей, чьи нежные шейки должны быть лишь согнуты, а не свернуты.
И Хеннесси снова чувствует в самых темных закоулках своего сердца робкие движения чего-то маленького… нет, не надежды, но… ожидания: опровержения, отрицания того, что происходило с ним раньше. Но не самой жизни или того, как он жил, а отрицания фальши и неискренности, интриг и борьбы, и ужасных, отвратительных пустых слов и жестов, выдающих себя за сочувствие и лишь сеющих в сердцах сомнение. Он представляет, что где-то в глубине себя он может различить крупицу чего-то ценного, хрустальную капельку непосредственности, которая превратится в бурлящий поток и смоет вязкие слои методологии и оставит простоту, которая, несомненно, должна существовать где-то там, глубоко. И тогда он сможет увидеть мисс Молли Черч такой, какая она есть на самом деле, а не такой, какой он хочет ее видеть. Человек такое дерьмо!
А сейчас они проходят мимо сверкающих вод канала, ветер рисует у них под ногами узоры из мертвых листьев, облака играют в классики с луной, растворяясь калейдоскопом кружащихся образов, неустойчивыми очертаниями хрупких серых и черных теней. И это движение происходит повсюду, и все вокруг видится нереальным, словно сквозь белесую пелену. Они проходят по мосту, потом мимо массивных шлюзов, где под летним солнцем дети часто купаются и иногда тонут, и где тень усталого поэта, возможно, все еще бродит, окутанная теплом и красотой стихов. Затем перед ним разворачивается во всю свою длину Лисон Стрит. Непроходимый лес обветшалых особняков времен короля Георга, с крошечными окошками, в которых мигает свет маленьких комнат, где восемнадцатилетние машинистки, секретарши и студенты, служащие и молодые учителя, люди из деревень и люди из городов, из Корка и Голуэя, Клэр и Донегола, живущие в сером одиночестве, вслушиваясь в тишину, чтобы услышать дыхание друг друга.
Продираясь сквозь ночь, ты не перестаешь удивляться. Можно ли заглушить надежду? Спрятаться от отражения в зеркале? Или заставить голос, шепчущий у тебя в голове, замолчать? И от ужасной слабости и ничтожности твоих взглядов тебе хочется кричать. Твои глаза близоруки и уже плохо реагируют на свет. А меж тем ты идешь за Генри Фармером сквозь мучительную осеннюю темноту, заворачиваешь за угол, спускаешься по дребезжащей железной лестнице. Стук в дверь – и вы оба оказываетесь в длинном коридоре, в атмосфере лихорадки и клаустрофобии подземного жилища, которое мадам Мэри Табмен называет своим домом.
О, какой волшебный свет, очищенный водой, переливается и растекается по всей комнате, создавая причудливые сочетания джунглевого зеленого,  ярко-зеленого, морского зеленого, бутылочного зеленого, желто-зеленого. Зеленовато-голубой мир, в котором плавают рыбы и люди, с вздувающимися жабрами и выпученными глазами, в аквариумах или просто так, и Мэри Табмэн, гостеприимно машет вам замедленным и грациозным движением, словно королева морских глубин. Они все здесь, все яркие и неопрятные девицы, и Билли Крим, жулик, Марси Уитмен с ее жемчужинами, Мартин Сэвидж, Дженис Уотерман, О`Руни и его собака, мисс Молли Черч, профессор Рафферти, МакОйстер и МакДжонс, и бедный старый Ганнерсвасп с дурацким колпаком на голове, стоящий в углу, в стороне от этого мира. Как, впрочем, и от любого другого.
Что за благородное зрелище, - думает Хеннесси, который, влившись в этот водный мир, встречает отца Тима, молчаливого священника, который передает свои мысли посредством маленьких записочек, нацарапанных в блокноте, который он всегда держит при себе. Он стыдливо передает их получателю с притворным желанием сделать приятное. И когда ты берешь влажный от пота листок из блокнота и отворачиваешься, чтобы скрыть вымученную улыбку, ты вдруг задумываешься обо всех укромных местах, закоулках и трещинах в душе, где мужчины и женщины пытаются спрятаться, ища убежище, ощущение спокойствия, вдали от старых разочарований, непрошеной ответственности, неисполнившихся желаний, неизбежных слез, убежище, которого не существует и не может существовать. Ни сейчас, ни потом. Потому что тебе кажется, что все они, в отличие от тебя, еще не увидели и не поняли, что дорога идет только вперед: вернуться невозможно. Скажи им, Хеннесси, каково это, и как это будет всегда, если у них в головах не будет тормозных колодок, и как они могут достичь того же уровня мастерства, что и о.Тим, который может делать это даже в гамаке, как указано в его записке. Удивительный человек!
И Хеннесси позволяет себе продвинуться немного влево (или это право?..), туда, где должна быть мисс Молли Черч, эта нежная и мягкая девушка в прозрачном одеянии невинности, но молчаливая и ревностно оберегающая  свою неприступность. Порой менее любящим глазам она может показаться только фоном, частью меблировки, как изысканный фриз или орнамент, запечатленный в янтаре. Как жаль, если она вдруг заговорит! Поэтому ты берешь ноту, отдающуюся звенящим эхо твоего стакана – и мгновенно вся комната, вместе с аквариумными рыбками замирает. Ты правда хотел, чтобы это случилось? Зачем так резко лишил свой разум возможности отвлечься? Ну а теперь тебе не хватает… чего?
В поле твоего зрения возвращается Джимми Аддамс, крепко спящий и счастливый (А почему бы и нет, ведь часы по-прежнему показывают без пяти четыре?), и осенняя темнота больше не посягала на дневной свет, и мир жужжит и копошится, как всегда. Ты удивляешься своему безрассудству: как твой разум осмелился на одно долгое мгновение покинуть тихие и спокойные берега, где правит благоразумие, преобладает серый цвет, а время отсчитывается метрономом.
И Хеннесси еще раз удаляется на самый краешек того самого мыса, который находится в самой глубине его обнаженного одиночеством сердца, чтобы остаться там, в то время как его другое Я, его смелая внешность, видимая всем часть его существа, снимет шляпу в знак приветствия, поднимет руку, помашет и беспечно направится к будущему. К мисс Молли Черч. И детям. И счету в банке. И единению душ, которое придаст ему уверенности до конца дней. Черта с два, Хеннесси, черта с два.

Два месяца назад в маленьком городе Неерпельте в Бельгии завершился 59й Международный молодежный музыкальный фестиваль. 
На три солнечных весенних дня (29 апреля - 1 мая 2011) тихая европейская деревушка стала местом встречи трех тысяч молодых людей, центром новых знакомств и рождения творческих контактов.

В фестивале участвовали инструментальные коллективы из 20 стран, в том числе несколько из России. Дубну (между прочим, уже в третий раз) представлял Оркестр народных инструментов ДМШ под управлением Надежды Александровны Кузнецовой.

Однако газетных статей написано уже несколько. А хочется поделиться впечатлениями...


Для участников организована масса мероприятий на любой вкус: мастер-классы, концерты-побратимы, дискотека, не говоря уже о главных фестивальных событиях: феерическом Открытии, конкурсном выступлении (оно одно), параде и Награждении...
Весь фестиваль рядом с коллективами находятся профессиональные фотографы, которые запечатлевают самые интересные моменты.
"Мастер-класс" представлял собой совместное музицирование двух оркестров - симфонического и нашего, народного. Мы на слух подбирали мелодию, которую играл ведущий, разучивали несколько отрывков и склеивали их в маленькое произведение. В перерыве мексиканцы выстроились в очередь с нами фотографироваться - а особой популярностью пользовалась балалайка-контрабас. В перерыве мы сыграли "Калинку", а "коллеги по цеху" нам хлопали.

Программа была следующая:
"Славься" М. Глинка - В.Андреев
"Воспоминание" В.Андреев
"Сельские зори" Е.Дербенко
"Вальс" Г.Свиридов
"Гимн любви" М.Монно
"Ай, все кумушки" р.н.п., Трояновский
"Калинка" р.н.п., Александров
Фестивальное выступление прошло на мой взгляд уж слишком быстро.   Не смотря на волнение, мы сделали это - получили Первое место!
Перед награждением - парад по улицам Неерпельта: это совершенно неповторимая атмосфера, которую трудно передать словами.

Устроители фестиваля задают очень высокую планку: и по уровню организации, по насыщенности мероприятий и по обеспечению участников незабываемыми впечатлениями вплоть до следующего фестиваля (инструментальный - в 2013 году).

И, конечно, хочется сказать об оркестре. Надежда Александровна отдает своим ученикам много сил и очень заботится обо всех. В оркестре каждый чувствует себя на своем месте, все очень дружны и отзывчивы. Я очень люблю этот коллектив.
Музыка сплачивает 


А посмотрите, какие у нас шикарные концертные костюмы...

С нетерпением жду следующего фестиваля и советую всем найти возможность побывать там!

До встречи в Неерпельте!